Рейтинг:  3 / 5


Звезда активнаЗвезда активнаЗвезда активнаЗвезда не активнаЗвезда не активна
 

В качестве послесловия к Празднику Великой Победы публикуем рассказ Игоря Гуревича о нерушимой связи между народами, победившими в той страшной войне… 

-1-

Мы продолжали ехать на посевную. Бесконечно долго и весело. Впрочем, все когда-нибудь кончается. Веселье кончилось быстрее, чем долгая дорога в степи. Выпили все, что пилось и разводилось. Скакать по разгоряченным крышам на вторые сутки стало невмоготу. Песни под гитару шли по третьему кругу, тем более, что выбор был не особо велик. Немного Визбора, немного эмигрантов и так, по мелочи. Самое неприятное в том, что иссякло курево. С этим так всегда. Сколько ни запасайся. А потому, что на одного запасливого, как ни крути, выпадал десяток стрелков. И ведь не угостить нельзя - не по-братски.

Все пять вагонов были забиты студентами-недомерками первого-второго курса, впритык по шестеро-семеро в плацкартных отсеках и по двое-трое в проходах. Квасить стали еще накануне ночной посадки. И, как полагается, команду «По вагонам!» выполнили далеко не все. В числе курьезов – не выполнивший команду куратор второго вагона, аспирант - первогодок, отправленный надзирать за филологами. Остальные - физики, биологи-химики, географы и историки - своих "вертухаев" сохранили. Впрочем, помехой они особой не были. Некоторые, напротив, оказались очень даже полезны. Храня свежие воспоминания о веселой студенческой молодости и явно тоскуя о ней в скудной событиями аспирантской подневольной жизни, они не только с охотой вдавались в исторические экскурсы своего студенчества в гитарном кругу молодняка, не только подпевали, запивали, пригубливали, но и разливали из собственных запасов.

Гудеж продолжался всю ночь и весь первый день. Девчонок в этом мужском разгуле набралось на пару купейных отсеков. Их берегли. В задернутые добытыми где-то серыми застиранными простынями проемы не врывались. С приставаниями не лезли. В основе своей дамы были разобраны еще на большой земле. Они и брались на посевную в качестве поварих – посудомойщиц по две на бригаду из двенадцати особей мужского пола. При этом в закрепленной бригаде каждая дама имела своего героя – избранника сердца. Мужское заблуждение заключалось в том, что нам казалось, будто это мы их имели. Во время затянувшегося следования к месту назначения дамы нас в этом не разубеждали. О чем-то без умолку шушукаясь в своих занавешенных купешках, вызывая по очереди на разговор воздыхателей, позволяя полюбоваться собой, они периодически присоединялись к компаниям, пригубливали дрянное винцо, извинялись и отплывали в сопровождении все тех же заплетающихся в собственных ногах воздыхателей. Некоторые, как моя Ольга, позволяли себе слегка расслабиться на один-два захода. Но это была лишь дорога.

О, женское вероломство! Они лучше нас знали, что все когда-нибудь кончается землей, чертой оседлости. А там, когда уже нет риска «за борт в набежавшую волну», там уже наступали их законы. И сила красоты сводила сума двенадцать озабоченных мужиков, беснующихся без армейской компотной добавки … И оли наши вмиг превращались в охотниц за привидениями, выщелкивали себе жертв и получали удовольствие по полной: один таскал цветы, другой пел романсы, третий писал стихи, четвертый тайно от первых трех утешал разгоряченную бабью плоть. При этом надежды питали все, поскольку поцелуи, раздаваемые каждому, за грех не считались. Потом все четверо странным образом узнавали о подвигах и надеждах другу друга и устраивали ристалища, и не только словесные. Дама обмахивалась веером и бросала перчатку победителю. Интеллигенция ср…!

«Да набейте вы ей морду!»- мудро советовали местные. Но мы лицами темнели, разливали, заглатывали, выходили на воздух "поговорить на двоих", курили до усеру, наносили хук справа недавнему другу, но им – избранницам, которых мы же выволокли в эту широкую степь, чтобы без нас не тосковали – им, дамам нашего сердца, таким нежным и преданным еще недавно в дороге, фейсов не чистили, даже вожжами по крупу не охаживали. В общем, вырожденцы советского строя, да и только!

А может и не так все? Может на самом деле просто гусары, рыцари чести, настоящие мужчины? Заур в этом ни минуты не сомневался. Мужчина на женщину руку не поднимет. Мужчина не плачет. Мужчина не предает. И вообще настоящий мужчина – грузин.

От похмелья Заурий не страдал и в поисках курева вагоны не шерстил. Во-первых, кроме того, что красив, был высок, широк в плечах, в питии вынослив, а к куреву вовсе не пристрастен. И потому, не оценив нашей тоски по вчерашнему веселью, он отправился к даме сердца по имени Наташа. И был допущен ею, с согласия попутчиц, в отсек - на чай с сухариками, поскольку перегаром и табаком не пах, имел вид опрятный и свежий, на зависть оставшимся по ту сторону занавески.

- Грузин, - резюмировал Вовка. И полез остужать голову на крышу вагона. Одна радость – сегодня было прохладно и свежо после утреннего дождя.

- Надолго ли? К полудню солнце все выпарит.

- Заткнись. Не умничай, - Вовка улегся на спину. Я остался сидеть, согнув и обхватив руками колени.

Поезд дернулся. Встал. Степь. Серо-зеленая. К запаху полыни от влаги примешивалось еще что-то сладкое.

- Смотри, - ткнул я Вовку. – Верблюд.

- Ну и что?

- Верблюд лежит. У него два горба, наполненные. Можно забраться.

- Иди, забирайся.

- А ты?

- А мне плохо.

- И мне плохо.

- Тогда, какого …

- Но ведь верблюд. Лежит. Помнишь, «Джентельмены удачи»?

- Я еще и «Двенадцать стульев» помню, - пробурчал Вовка.

Заур не дал развиться больному трепу похмельных придурков на крыше вагона. Красивый, широкоплечий, свежевыбритый, приятно пахнущий грузин, спрыгнув с вагона, шел через степь к застывшему, подогнув под себя ноги, верблюду. Шел уверенной размашистой походкой, по-хозяйски. Его заметили. Над вагонами стали всплывать гудящие головы. В проемах дверей появлялись опухшие лица. Кое-кто сполз по поручням на землю. Верблюд повернул голову в сторону Заура. С крыши не было видно, но казалось, у верблюда глаза расширились и шикарные ресницы вспорхнули вверх. Во всяком случае, жевать верблюд перестал это точно. Нижняя челюсть так и замерла где-то внизу, приоткрывая тупые крупные зубы. Ни у кого из зрителей, в том числе у верблюда, не вызывало сомнения в том, что Заур направлялся к несчастному животному с какими-то пакостными намерениями. Для владеющих человеческим языком и находящихся в районе второго вагона эти намерения были яснее лунной ночи - в тихо поющем степном пространстве отчетливо раздавалось женское сопрано:

- Заурчик, приведи его ко мне.

- Вот с…, что с мужиком делает! – возмутился я.

- Он не мужик, он грузин. К тому же не болеет, - прокомментировал Вовка.

Не болеющий грузин достиг верблюда и встал возле него в раздумье. Ни на морде, ни на шее верблюда ничего даже отдаленно напоминающего уздечку, петлю или просто веревку не было. Заур погладил животное по шее и что-то стал ему говорить. С крыши слышно не было.

- Как ты думаешь, он с ним по-грузински или по-русски разговаривает? – поинтересовался Вовка.

- По-казахски, наверное.

- Силен!

Верблюд, однако, на поглаживания и уговоры отреагировал однозначно. Поскольку от подошедшего человека явной угрозы не исходило и вел он себя не шумно, даже ласково, верблюд возобновил жвачку и отвернулся в противоположную сторону. Заур повернулся к вагону.

- Ну, Заурчик! - пропело оттуда.

Заур зашел к верблюду со стороны отвернутой морды и взял животину за уши.

- Опа! – цирк обещал стать зрелищным. Народ вокруг взбодрился.

Верблюд резко мотнул головой, но миролюбивое лежание продолжил.

- А ты сядь на него, - посоветовал кто-то.

- Давай, давай, - стало раздаваться со всех сторон.

Заур решительно взялся за передний горб, перебросил ногу.

Со стороны второго вагона раздались аплодисменты и радостное девчачье повизгивание:

- Ой-ой, здорово. Веди его сюда.

Заур уселся в межгорбии плотнее и начал настойчиво колотить верблюда по бокам. Корабль пустыни продолжал терпеливо жевать. Лежа.

Вдруг паровоз дал надрывный гудок, рванувший в больных головах подобно бомбе:

- У-у-у-а-а-а!

Верблюд, наверное, тоже болел. Может, вчера переутомился, может, воды перепил – вон горбы какие! Так или иначе, резкий паровозный рев ему, как и нам, не понравился. Он вскочил на ноги – резко, практически без подготовки - и оказался неимоверно высоким. Я, во всяком случае, со своим ростом вполне прошел бы под ним, лишь чуть наклонившись. Но испытать не удалось. Обнаглевший паровоз взревел второй раз и начал трогаться. Обалдевший верблюд чуть не подскочил на месте и рванул с ходу рысью или иноходью. Бог знает, как это у них называется. Главное – побежал, быстро, резво, и, что особенно пикантно, в сторону, диаметрально противоположную движению паровоза, который словно стремился наверстать упущенное за прошедшие сутки. Меж верблюжьих горбов во все стороны болталась широкая спина Заура, на глазах уменьшаясь, источаясь. Верблюд входил в игольное ушко степного пространства, растворяясь в нем. Вместе с ним растворялся смелый, уверенный в себе грузин, настоящий мужчина.

- Зау-у-у-а-а-а! – крик заглушил очередной третий и прощальный рев паровоза.

- Вот стерва! – сплюнул Вовка. – Пропал мужик.

Вокруг была степь. Голая, пустая, пропахшая полынью, безлюдная, дикая, чужая степь. Ни холмика, ни домика, ни дымка. Только паровоз и дура Наташка с ее бабьими прихотями стрелой неслись через гончарный круг ковыльной поволжской равнины или низменности - кому охота пусть уточняет у географов в четвертом вагоне. И одинокий грузин на верблюде мчался неведомо куда по этой степи. И только бог один мог ответить, когда встретятся (и встретятся ли) верблюд и паровоз, Заур и Наташка.

- Земля круглая, - резюмировал Вовка. – Пошли.

И мы полезли вниз, в вагон, рискуя на полном ходу свалиться в эту ставшую враз такой опасной степь, поглотившую нашего боевого товарища.

Выбор читателя