Рейтинг:  5 / 5


Звезда активнаЗвезда активнаЗвезда активнаЗвезда активнаЗвезда активна
 

Предлагаем вашему вниманию очередную зарисовку из цикла новелл "Дунька в Утконосии" от нашего австралийского собкора Галины Лазаревой.

Этот рассказ долго, очень долго ждал своей очереди – по горячим следам написать не получилось, думала, что и бог с ним, ещё одна маленькая история, остановка в Дунькиной непутёвой жизни – ан нет, не отпускает, а сегодня вдруг и вовсе застучало: напиши, напиши, напиши...знаете, как стучат колёса поезда?

Я ехала в Мельбурн. На свой первый в жизни серьёзный сольный концерт. Впервые – на поезде: я вообще люблю поезда, особенно верхние полки, колёса наперегонки с сердцем отбивают свою странную партию ударных сквозь дрёму, долгий тягучий тоннель между сном и явью, глубоко спать у меня в поездах не получалось никогда, да не очень-то и хотелось, под такой ритм хорошо бормотать себе под нос в рифму: глубинным, раздольным, тоскливым анапестом...

Верхней полки, правда, не завезли: сидячий вагон. Ну да ничего, место у окна, авось и удастся вздремнуть, подумала я. И вздрогнула, увидев, как на соседнее место примостился пожилой – да что там говорить, старенький, сильно за восемьдесят, а то и все девяносто - оззи.

Классический такой оззи – потрепанная жизнью анзаковская шляпа, складчатое, обветренное лицо, крупный бугристый нос, голубые, выцветшие от возраста глаза, брюки, видавшие лучшие дни, чистая, но линялая рубашка.

И улыбка – знаете, такой улыбкой часто улыбаются одинокие старики. Извиняющейся такой, обескураживающей, робкой улыбкой, как бы спрашивающей – а вы не будете очень против, если я с вами немножко поговорю? Совсем немножко, мне так нужно... но если вам не хочется, так покажите, я пойму и не обижусь... но вдруг?

Долю секунды я помедлила - прощалась с надеждой быстренько занырнуть в объятья неверного железнодорожного морфея – а потом ответила на улыбку, радостно и призывно: не умею отказывать в таких просьбах. Мне несложно, старичку приятно.

Джон ехал на какой-то очередной конгресс ветеранов – им пару раз в год положены бесплатные билеты на поезд. Начал рассказывать про свою жизнь: военный лётчик, успел самую малость пободаться с японцами где-то над Тихим океаном, затем – гражданский, облетел всю Австралию и ее окрестности, затем комиссовали по здоровью, осел на ферме недалеко от Сиднея, трое раскиданных по свету детей, обычная история, я вежливо и полусонно кивала, удерживая на лице мягкую заинтересованную улыбку...

- Можно, я покажу вам мою Мэри?

В морщинистой, пятнистой от солнца и старости руке появился бумажник, а из него – старая, видимо, несколько раз переснятая фотография: молодой бравый лётчик в смешных шортах и пилотке и девушка в аэродромной форме, с пышной причёской «закос под Риту Хейворт» и задорным личиком деревенской простушки – таких и сейчас хоть косой коси в каком-нибудь Madgee, стоит отъехать 3-4 часа от большого города.

Мэри моя, Мэри...

Такая безнадёжная тоска, такая неугасшая боль вдруг зазвенела в этом увядшем голосе, что моё сердце запнулось на очередном ударе - я окончательно проснулась и с тревогой заглянула соседу в лицо. А Джон уже почти не замечал меня: он находился в каком-то особом, своём пространстве, в котором не было никого, кроме него – и её.

– Ну зачем же ты ушла, Мэри? Зачем бросила одного? ну что я могу – без тебя?

Почти шёпотом, привычным речитативом. Потом – очнулся, вспомнил про меня.

– Я как увидел её в первый раз на лётном поле – солнце светило, лето, война давно кончилась, счастливые все были такие, молодые – сразу понял: вот моя девочка. Пригласил на танцы – у нас клуб был при аэродроме – на второй день поцеловались, а через пару недель поженились. И пятьдесят лет вместе – как один день. Она учительницей, я летал, потом ферму купили, дети, отпуск на островах, длинная жизнь – и ни минуты мне не было с ней скучно. Она только взглянёт – и у меня на сердце тепло. Так бывает, знаешь ли...

И глядит вопросительно.

– Слышала, но не знаю. Мне не привелось, Джон, чтобы вот так.

– А потом она умерла. Рак, жуткая штука, сволочная зараза. Сгорела внезапно, за пару недель. И я остался один, а я один не умею. И семья расползлась, как ветхая простыня: сын развёлся, опять женился, на азиатке, ко мне не заезжает, забыл совсем. Рэчел – ох Рэчел, птичка Рэчел – дочь моя, в Америке жила, решила вдруг, что она из этих... ну, которые с женщинами живут... да мне бы и плевать, хоть и не люблю я этого, но что-то пошло у неё сильно не так, рвалась, хотела с матерью повидаться, поговорить, а не успела, добралась аккурат к похоронам – и через месяц укололась какой-то дрянью, убила себя, ушла - прям следом за матерью, тоже меня бросила. Ещё одна дочь живёт рядом со мной, там тьфу-тьфу, все вроде путём, внуки, зять ничего себе мужик, но смотрю я на неё, а счастья такого, как у нас с Мэри – нет. А как без него, без счастья?

Беру его большую, очень мужскую, подрагивающую руку в ладони, глажу тихонечко...

Ох, Джон, говорю. Легко на этом свете не бывает никому, но тебе аж пятьдесят лет счастья выдали, грех жаловаться. Не так долго тебе осталось (сердцем учуяла, что именно это он и хочет услышать, угадала – лицо засветилось) – скоро увидишь своих, они ведь недалеко ушли, они всегда здесь, рядом с тобой. И Мэри твоя здесь, где же ей ещё быть...

- Ты в это веришь, девочка? А то сейчас на церковь все забили, а по телеку умники языками болтают, что мол, нету там ничего. А я что, я человек простой, ничему нигде не учился, не понимаю в этом, но скажи мне, как это так – и вправду ничего?

- Есть, Джон. Точно есть. Я не верю – я знаю.

Он благодарно кивнул и опять ушёл в своё пространство: сидел, уставившись невидящими глазами куда-то в потолок вагона, ловил в эфире свою Мэри. Думаю, она и впрямь была там – а и действительно: где же ей ещё быть, при таком-то раскладе?

Я стала потихонечку прилаживаться спать: достала рюкзак, кое-как упихнула его на подлокотник... и вдруг почувствовала, как меня тихонечко, нежно трогают за плечо:

- Ты... это... у меня тут подушечка есть, я с собой всегда вожу, её Мэри сама вышивала, за год до смерти, я без неё никуда... хочешь, положи под голову, тебе будет удобней, тебе можно...

От такого не отказываются. Я бережно умостила голову на пахнущую одиночеством и старостью, безыскусно вышитую яркой гладью потёртую думочку, великую, щедро одолженную мне на одну ночь драгоценность, и провалилась в сон. И – ничего до утра, только старая, выцветшая фотография, только лихой горячий аэродромный ветер треплет причёску под Риту Хейворт, только стук колёс, стук сердца, и в такт им, в память, в вечность, слова, что дороже и жемчуга, и злата, и всех прелестей мира...

Мэри моя, Мэри.

Галина Лазарева

Выбор читателя